Альбина Абсалямовапобеседовала с профессором Романом Бредихиным.

Тридцать лет в медицине, десять — во главе отделения сосудистой хирургии Межрегионального клинико-диагностического центра (МКДЦ), кандидатская за полгода и докторская в 35 лет — таков профессиональный багаж профессора Романа Бредихина.

 

За этими цифрами — история, полная парадоксов: блестящий физик, поступивший в мед, «краснодипломник» и перспективный микрохирург, променявший гарантированное место в ведущей клинике на обещание, данное учителю. Сегодня он честно рассказывает о переломных 90-х, драмах семьи, решительности и упорстве, мечте о «волшебной таблетке» — и о том, почему будущее медицины — за нанороботами в наших сосудах.

Годы чудесные

 

 

— Роман Александрович, давайте начнём с истоков. Как Вы пришли в медицину? 

 

— Я вырос в семье учёных, мои родители — Земфира Азальевна и Александр Александрович — профессора, доктора химических наук (см. журнал «Казань», № 2, 2022. — А. А.). А вот дәү әни — Марь­ям Закировна — была врачом-дерматологом. Она получила профессию в самый разгар Великой Отечественной войны. Всю свою профессиональную жизнь трудилась дерматовенерологом в железнодорожной поликлинике. Так что я в общих чертах понимал, что значит быть доктором.

Но поскольку моя бабушка была не хирургом, а, по сути, терапевтом, её работа меня не сильно привлекала. В её кабинете царили безупречный порядок и специфические больничные запахи. А мне, мальчишке, там было скучновато.

Вскоре настала перестройка. С юности у меня, как теперь кажется, были неплохие способности к естественным наукам, особенно к физике. Я учился в самой обычной школе, но сумел выиграть рес­публиканскую олимпиаду по физике. Благодаря этому меня без экзаменов приняли в 131-ю школу.

 

— Как же Вы выиграли эту олимпиаду? Как-то специально готовились?

 

— Нет — просто у меня физическое мышление. (Улыбается.) Я всё представляю образно и поэтому физику очень хорошо понимаю. 

И вот я выиграл, учась в простой школе, где моими друзьями были, скажем так, ребята из фильма «Слово пацана». Кто-то из них был мотальщиком, группировщиком… ну, по-нынешнему, просто хулиганом. Все, кто в эти годы росли, имели таких друзей или знакомых.

Наш двор назывался «10-я коробка», и я тогда всерьёз думал о том, чтобы начать «ходить на сборы». А старшие ребята со двора, которые меня знали, отговаривали: «Тебе это не надо, ты должен учиться». 

 

 

Александр Александрович и Земфира Азальевна Бредихины с детьми Диной и Романом.

 — Что с ними сейчас? 

 

— Увы, судьба большинства сложилась не лучшим образом. Многих из них уже нет в живых. Это иллюзия, будто из тех бандитов потом вышли гениальные предприниматели. Может, кто-то и стал, один на тысячу, но из тех, кого я знал по тем временам лично — никто. Жизнь у ребят сложилась по-разному. Есть два-три человека, которые стали предпринимателями среднего уровня. Но в основном жизнь, прямо скажем, не очень.

Школой, которая определила мою жизнь, я считаю, конечно, 131-ю. 

 

— Как там проходила учёба?

 

— Я попал даже не в обычный класс, а в специальный — для одарённых детей, под буквой «Z». Наш учитель — Андрей Евгеньевич Староверов — собрал класс из победителей олимпиад. Нас было четырнадцать человек, все мальчики, и одна девочка, которая выдержала совсем немного и ушла...

Высокий уровень 131-й школы был для всех нас уже тесноват — олимпиадные задачи мы реально решали в уме! Это не фигура речи. Выпускные экзамены из нашей школы тогда засчитывали как вступительные в вуз. Я сдал несколько, и меня приняли сразу на пять факультетов разных вузов — химфак, мехмат, физфак, ВМК, КАИ… Вариантов было много.

Но в физике, как в профессии учёного, я к тому моменту разочаровался. Годы были очень голодные. Мы до сих пор дружим с ребятами, окончившими физфак, и ни один не работает физиком...

 

 

— Так как же Вы сделали выбор в пользу медицины? 

 

— Здесь проявилась такая моя черта, как рациональность. Будучи типичным Козерогом, я начал взвешивать. Мне была нужна профессия, которая требовала бы приложения ума. Я был уверен, что он у меня есть. Когда-то проходил тесты на IQ — решил все задачи быстрее отведённого времени, без единой ошибки. Шкала там заканчивалась на 160, но я чувствовал, что могу и дальше. Так что мой IQ точно превышал 160… (Смеётся.)

И тогда я задался вопросом: куда приложить эти способности? Мне нужно было дело, сочетающее фундаментальные знания и востребованность. Тогда я и подумал: а какая профессия одновременно достойна, благородна и мне отчасти знакома? Ответ пришёл сам — медицина.

Мне до сих пор не верят, что поступил в медунивер сам, без репетиторов и блата, но это так. Поступил с первого раза, просто набрал максимальные баллы. Кстати, уговорил и своего лучшего друга из класса пойти со мной. Он тоже поступил так же, с чистого листа: всё же 131-я школа давала определённый уровень. Сейчас Рустем Садыков — главный травматолог города.

Помню вступительный экзамен по физике, он проходил в большом спортивном зале. Задания, время — четыре часа. Через сорок минут я встал и понёс сдавать листок. «Вы отказываетесь от экзамена?» — спросили меня. «Отказываюсь? Нет, я всё решил». Это было легко — я просто делал в уме то, чему научился в физмат-классе.

Так я и прошёл. А уже в стенах медуниверситета стал размышлять о специализации. Первой мыслью была кардиология. Тогда казалось, что именно кардиология требует максимального приложения интеллекта.

 

 

— Что же было дальше? И как Вы в итоге пришли именно к сосудистой хирургии?

 

— На третьем курсе нас отправили на практику медбратьями. До сих пор помню те кривые многоразовые иглы, которые нужно было вводить по дуге, чтобы не сломать! Именно тогда я понял: интересно не только думать, но и уметь что-то делать руками. Стал рассуждать, какое дело сочетает и то, и другое. И решил — буду реаниматологом.

А после пятого курса была практика в хирургии. Я до этого никогда не был в операционной. И вот впервые туда попал — и мир перевернулся. В жизни было несколько таких моментов: например, когда впервые по-настоящему влюбился. Кто этого не испытывал — не поймёт! Хирургия была такой же молнией. Меня буквально пронзило: вот оно, моё.

Почему именно сосудистая? Потому что практика была именно по сосудистой хирургии. Возможно, попади я в другую область — выбор был бы иным. Но первая любовь случилась именно к ней. И с этой тропы я больше не сходил.

Во многом повлияла на меня и личная трагедия. У моей бабушки, Нины Степановны, была крайне запущенная варикозная болезнь — та самая, чему я потом посвятил жизнь. Её огромные вены на ногах я запомнил с детства. В итоге у неё образовался тромб, и она умерла от тромбоэмболии — осложнения варикоза, которое по нынешним временам стало редкостью. Возможно, отчасти поэтому я посвятил себя лечению вен.

Другая история связана с дедушкой, Александром Сидоровичем. У него, как у курильщика, был атеросклероз, синдром Лериша — когда кровь в ноги почти не поступает. Он был ветераном вой­ны, полковником, командующим Казанским танковым училищем, добрейшим человеком. Но мог пройти лишь сто метров, а потом останавливался. Всё моё детство мы с ним передвигались такими перебежками. Он, как и многие тогда, погиб от инфаркта — технологий стентирования ещё не было.

Сейчас, работая в МКДЦ, я часто думаю — как обидно, что дед не дожил до наших дней! Мы бы ему и сердце починили, и ноги, подарив лет десять жизни. Он был классический пациент с атеросклерозом и ИБС.

Вот так и вышло, что мои бабушка и дедушка, сами того не зная, привели меня в сосудистую хирургию. Наверное, на подсознании такие вещи и работают. Может, поэтому я так проникся этой специальностью. И первая операция, на которую меня допустили, как раз была по поводу варикоза.

 

 

Роман с дедулей Александром Сидоровичем Бредихиным.

 

 

— Как складывалась Ваша ­карьера после вуза?

 

— Я закончил КГМУ с красным дипломом. И здесь проявилась та самая рациональность, о которой я уже говорил. Вообще, я человек не наглый, но у меня есть одна особенность: если я действительно что-то задумал, то довожу до конца. И обстоятельства непонятным образом обязательно складываются в мою пользу.

Когда я пришёл в деканат на шестом курсе получать диплом, меня спросили, кто я такой. Это иронично — тех, кто учится без проблем, обычно не запоминают, в отличие от вечных двоечников, которым постоянно помогают. Мне объявили: «Мест для тебя в Казани нет». А я очень хотел пройти интернатуру в РКБ — после своей первой операции меня туда как магнитом потянуло. И я мечтал там остаться.

Была и вторая причина. Мои родители — оба профессора, и я точно знал, что буду заниматься наукой. После практики в сосудистой хирургии на пятом курсе начал расспрашивать, кто в КГМУ серьёзно ею увлечён. Мне все в один голос назвали только одно имя — Игорь Михайлович Игнатьев, единственный, кто на тот момент защитил тематическую кандидатскую. Он, естественно, меня не знал, а работал он в отделении микрохирургии РКБ.

Я пришёл к нему и прямо сказал: «Игорь Михайлович, я студент, хочу заниматься наукой». Он отреагировал скептически, отмахнулся: «Иди книги почитай для начала». Я не отступил: «Дайте какое-нибудь задание — проверьте меня». Он вздохнул и выдал список — штук десять серьёзных книг, каждая по двести-триста страниц. В то время я читал запоем, голова была светлая, информация впитывалась, как в губку. И я справился за две недели. Вернулся и говорю: «Игорь Михайлович, что дальше?» Он удивлённо: «Я же велел книги читать». — «Я всё прочитал». Вот так и началось наше знакомство.

На тот момент Игорь Михайлович не занимал никаких высоких постов. По поводу интернатуры он развёл руками: «Ну, если придёшь в РКБ, там и посмотрим». 

Прихожу я в деканат, а мне снова говорят: «Места в Казани не появились». Я отвечаю уверенно: «Меня ждут в РКБ на интернатуру». — «Кто ждёт? Покажи документ». Я прямиком в РКБ: «Меня направляют в интернатуру в отделение микрохирургии, мне нужна бумага, что я буду здесь проходить практику». Там удивились: «А ты точно будешь?» — «Конечно!» — ответил я без колебаний. Мне подписали заветный листок. Думали, в деканате уже были какие-то договорённости на этот счёт.

Возвращаюсь с бумагой и протягиваю её: «Вот подтверждение из РКБ». В деканате лишь переглянулись и сказали: «Хорошо. Значит, направляем тебя туда». Вот так всё и решилось — просто, почти буднично.

 

 

В институте. Слева направо: Леонид Голованов, Рустем Садыков, Роман Бредихин.

 

 — Это удивительная способность — мгновенно находить решение. Как она Вам помогла дальше?

 

— Знаете, в этом плане у меня действительно есть своеобразный дар: как только я понимаю, чего хочу, в голове тут же складывается точный план действий. Самое сложное — не найти решение, а осознать свою истинную цель. И если она по-настоящему важна, думаю, любой человек способен на подобную ясность. Именно так я и оказался в микрохирургии РКБ — ведь там работал Игорь Михайлович.

И вот я в отделении. Микрохирургию в университете не преподавали — я даже не представлял, что это. Мне доверили палату из шести пациентов с повреждениями сухожилий. И тут я, краснодипломник, осознал, что ни одного диагноза не знаю. Подхожу к больному: «На что жалуетесь?» — «Палец не гнётся». А я и понять не могу, в чём причина. У одного — палец, у другого — кисть не разгибается…

Пошёл к коллегам: «Объясните, что это?» В ответ лишь усмехнулись: «У тебя диплом красный, а у нас — синий. Иди читай». Пришлось снова погрузиться в книги по микрохирургии. И случилось чудо: как только теория встретилась с практикой, всё встало на свои места.

Мой режим тогда был строгим. С утра до трёх — работа в отделении, затем два часа тренировка за микроскопом. Микрохирургия — это особое искусство: ты не видишь операционное поле вокруг, только крошечный участок в сорокакратном увеличении. И нужно точно попасть туда рукой. Я тренировался на пустой коробке, обтянутой перчаткой, имитировал кожу — и сшивал её тончайшими нитями, которые едва видны невооружённым глазом. Зрение у меня было отличное, я мог шить и без микроскопа, но настоящее мастерство — только под увеличением.

Так и шли дни: до трёх — практика, до пяти — микроскоп, потом домой и за книги до десяти вечера. За месяц я проглотил всю доступную литературу по микрохирургии, и тут случилось чудо – врачи из отделения перед обходом заведующего стали показывать пациентов: «Посмотри, что тут повреждено?» Отвечаю: «Здесь травма глубокого сгибателя четвёртого пальца». — «Откуда знаешь, что именно глубокого?» — «Есть специальные тесты. Если палец сгибается так — значит поверхностный, а если иначе — глубокий. В книжках же всё написано». Но большинство хирургов книжек не читают, к сожалению.

В микрохирургии был замечательный заведующий — Сергей Александрович Обыденнов. Под конец интернатуры он подошёл ко мне и сказал: «Рома, я тебя оставляю в микрохирургии врачом». Представляете? Никакого блата, ничего. Устроиться в РКБ тогда было почти невозможно, а микрохирургия считалась одним из трёх самых «блатных» отделений — микрохирургия ведь тесно связана с пластикой — из неё вышли многие известные сейчас пластические хирурги.

«Я тебя оставляю», — говорит он. Я спрашиваю: «Сергей Александрович, как же так? У вас же нет свободных ставок». Он отвечает: «Это не твоя забота».

Но я уже дал слово Игорю Михайловичу, что буду работать в МКДЦ. Шёл 1998 год. Кто тогда знал МКДЦ? Просто каменный остов стоял — и больше ничего. А я был молод и наивен, но во мне есть одна черта: если я что-то пообещал, то не отступлю. Я Козерог, в этом плане я патологически честен. Могу что-то умолчать, но если сказал — значит, будет так.

Два дня я мучился, советовался с отцом. Он, учёный, далёкий от больничных реалий, только развёл руками: «Сын, не знаю, что тебе сказать». А для меня тогда остаться в РКБ было всё равно, что сегодня получить приглашение в ведущий сосудистый центр мира — например, в Бейлорский центр в Хьюстоне!

В итоге я пришёл к Сергею Александровичу и сказал: «Не могу принять ваше предложение. Я иду в МКДЦ — дал слово». Он даже переспросил: «Куда?» А потом покачал головой: «Ну ты и дурак». Помните рассказ «Честное слово»? Я был очень похож на того мальчика. Так я и окончил интернатуру в РКБ, а потом пришёл... в МКДЦ.

 

 

— А дальше?

 

— Тогда МКДЦ возглавлял Ростислав Иванович Туишев. Я пришёл к нему со словами: «Мне обещали, что меня возьмут в МКДЦ врачом». Он отреагировал с улыбкой: «Хорошо, возьмём. Приходи, когда больницу построим».

Но тут во мне проснулась то козерожье упрямство. «Подождите, — говорю, — я ведь отказался от места в РКБ ради вас. Как же вы меня не возьмёте?» И он согласился. Так я стал, насколько мне известно, первым врачом МКДЦ, оформленным на полную ставку. До этого были только совместители. Моя трудовая книжка, пожалуй, самая первая в истории центра, и работаю я здесь дольше всех — скоро уже тридцать лет.

Устроился. Начинаю ходить на работу. День, два, три… А делать‑то что? Вокруг одни строительные леса. Не сидеть же сложа руки. Стал помогать — таскал кирпичи, собирал койки. Тогда Ростислав Иванович и говорит: «Что ты ерундой занимаешься? Ходи сюда два-три раза в неделю, просто отмечайся».

Но жить на что-то нужно. Пришлось устроиться на скорую помощь — на полторы ставки. Так и шло: скорую совмещал с МКДЦ. Это был целый период жизни. Работа на скорой — героическая, но неблагодарная. Я преклоняюсь перед теми, кто там остаётся. Она несравнимо тяжелее, чем в клинике. Когда мои коллеги здесь говорят: «У нас тяжело», — я всегда отвечаю: «Ребята, мы не в шахте и не на скорой. Хочешь понять, что такое по-настоящему тяжёлая медицина — поработай на «неотложке». Вот где адреналин, холод, грязь и человеческое отчаяние. У нас, какой бы сложной ни была операция, ты в тепле, и никуда ехать не нужно. А там — каждый вызов, как прыжок в неизвестность».

Так я и работал на скорой, пока в МКДЦ не открылось диагностическое отделение. 

 

— Но в итоге Вы со скорой всё‑таки расстались?

 

— Да, и при весьма смешных обстоятельствах. 

Я с детства занимаюсь спортом, а в медуниверситете увлёкся волейболом. Наша команда даже выиграла первенство Татарстана среди студентов, и мне присвоили первый взрослый разряд.

И вот я играю за сборную скорой помощи на первенстве медучреждений. Мы попадаем в одну группу с онкологами — многолетними чемпионами рес­публики. И невероятно — мы их обыгрываем! В нашей команде по‑настоящему играл только я, и на мне держалась вся игра. 

Только закончился матч — выбегает капитан команды онкологов и кричит: «Это подстава! Ты же в МКДЦ работаешь!» А я уже говорил, что у меня тогда, чтобы больше зарабатывать, было две трудовые книжки — одна на скорой, одна в МКДЦ.

Не успел я отойти от спортзала, как меня вызывают в отдел кадров МКДЦ: «Ром, а у тебя не две трудовых?» Всё раскрылось. Мне сказали: «Если хочешь сохранить диплом — увольняйся со скорой». Я в тот же день написал заявление. Хирурги ведь люди решительные.

 

— А вашу победу в чемпионате?

 

— Не засчитали! Нас сняли с соревнований — онкологи оказались влиятельнее. Я тогда был молод, мне всё казалось серьёзным. Сейчас только улыбаюсь, а тогда поверил, что это чуть ли не преступление. Потом, кстати, мы всё равно выиграли чемпионат Татарстана, когда я уже играл за сборную Казани.

 

 

В операционной.

 

 

— Вы так интересно рассказываете о Вашей способности добиваться цели. Как ещё она Вам помогала? 

 

— О, прямо перед свадьбой была история! Меня решили забрать в армию, когда до торжества оставалось несколько дней. Приношу повестку будущей жене и говорю: «Наташа, не волнуйся, но меня забирают». Она буквально опустилась на стул: «Как? Что будем делать?»

Но всё вышло иначе. В военкомате случайно выяснилось, что военком десять лет работал с моим дедом в Танковом училище. Он сказал: «Навсегда освободить не могу, но давай думать, какую тебе дать отсрочку». Я начал перебирать: «Женюсь…» — «Не причина, — отвечает, — предоставят офицерское жильё, поедете с женой на Дальний Восток». Тогда я сказал: «Наукой занимаюсь». Он оживился: «Вот это серьёзно. Кандидатов наук в армию не берут».

«Принеси завтра справку, что занимаешься научной работой», — сказал военком, а у меня никаких бумаг. Но я сказал, что завтра бумаги будут. Отправился в ГИДУВ, где меня никто не знал. В учёном отделе буквально упал на колени перед сотрудницами — я всегда считал и считаю женщин удивительно отзывчивыми. Объяснил ситуацию: «Меня в армию забирают, помогите, дайте хоть какую-то справку». Алла Алексеевна Новожилова, учёный секретарь (с ней мы дружим до сих пор!), откликнулась сразу: «Давай, оформим тебя на кафедру». Она привела меня на кафедру рентгенологии, которую возглавлял Марс Константинович Михайлов, где помогли подготовить документы, что я — соискатель и пишу кандидатскую.

За полдня всё оформили, и на следующий день я уже нёс в военкомат спасительную справку.

И тут я полностью сосредоточился — как когда-то с микрохирургией — и за полгода написал и защитил кандидатскую. В два­дцать пять лет стал кандидатом наук. Считаю ту работу очень важной.

У меня фактически было два руководителя: Игорь Михайлович Игнатьев и Марс Константинович Михайлов, как консультант по лучевой диагностике. В диссертации было много УЗИ, рентгена. Я просто сел и подумал: чем мы в МКДЦ знамениты? Осознал, что у нас сильное УЗИ. Взял все ультразвуковые исследования за два года, собрал в базу, обработал — получились уникальные по тем временам данные. Позже по этим цифрам даже книги в Санкт-Петербурге издавали. Вот так за полгода стал кандидатом. Потому что нужно было.

Видите, как всё взаимосвязано? Докторскую написал так же. Когда потребовалось, за три дня познакомился со всеми ведущими специалистами в области — и мы до сих пор дружны. Почему? Потому что я чётко знал, что мне нужно. Приходил и честно говорил: «Вы выдающийся специалист, помогите, пожалуйста». И все откликались. Когда просишь от всей души — помогают.

 

— В своё время Вы стали самым молодым в стране — три­дцатипятилетним! — доктором медицинских наук по сосудистой хирургии. А что было после защиты докторской?

 

— После защиты внутри возникла странная пустота. Существует иллюзия, будто после такого достижения на тебя обрушится манна небесная. А на деле — это всего лишь очередной шаг. Кажется: теперь все двери должны открыться, но это не так. Мне ещё Игорь Михайлович говорил: он тоже ждал, что станет кем-то особенным после защиты, но оказалось, что она ничего не меняет кардинально.

А потом, спустя время, мне позвонил Рустем Наилевич Хайруллин, наш генеральный директор, и предложил возглавить отделение сосудистой хирургии. И вот так, оглянуться не успел — уже десять лет как заведующий. Кому-то это может показаться небольшим сроком, действительно, есть люди с большим стажем. Но для меня это уже целая эпоха.

 

 

— После тридцати лет работы в медицине изменился ли Ваш взгляд на профессию, на своё место в ней?

 

— Один мудрый профессор — Юрий Тихонович Цуканов из Омска — как-то мне сказал: «Мы все живём в трёх ипостасях: врач, педагог, учёный. С возрастом что-то начинает надоедать. Мне, например, раньше всего надоела педагогика, потом — наука. А быть врачом мне не надоело до сих пор». Так вот: у каждого — свой путь. Важно определиться, кто ты.

Я близко общался с одним из мировых лидеров сосудистой хирургии — профессором Эндрю Николаидесом. Эндрю — выдающийся британско-кипрско-греческий хирург, он получил образование в медицинской школе больницы Гая в Лондоне, а затем стал профессором сосудистой хирургии в Имперском колледже.

Эндрю создал Medical Reporter Academy, сообщество медицинских корреспондентов, куда я входил как представитель России. Мы ездили на конференции по всему миру, и освещали конгрессы в журнале Phlebology.

И вот в Лионе у нас состоялся долгий разговор. Я поделился с ним: «Профессор, мне очень тяжело, приходится работать на износ». Он спросил: «Почему?» Я объяснил: «Я — и врач, и педагог, и учёный, и в какой-то мере предприниматель». На что он ответил: «Знаешь, это нормально. Я был таким же. Просто нужно выбрать то, что тебе ближе по душе. Я в итоге понял, что мне нравятся педагогика и наука. Ушёл из практики в науку и, как видишь, преуспел». Он действительно состоялся — работает с фармкомпаниями, проводит глобальные масштабные исследования, оставил практическую медицину, но нашёл себя.

При этом я знаю людей, которые ушли из практической медицины в науку и потерялись. Я считаю, что средним врачом может стать почти каждый. Но не из любого студента даже при максимальном усердии можно вырастить выдающегося врача — здесь уже требуются интуиция и талант. Либо они есть, либо их нет. Как в спорте: перворазрядником способен стать каждый, а мастером спорта — только обладающий особыми данными. 

Профессия хирурга уникальна тем, что сочетает в себе высочайшую степень ответственности за человеческие жизни, необходимость исключительной точности и мастерства в работе и способность быстро принимать сложные решения в стрессовых ситуациях и возможность непосредственно спасать жизни людей, что делает её вершиной медицинского искусства.

Сейчас у меня своего рода юбилей: почти тридцать лет в медицине, мне пятьдесят, и десять лет я уже руковожу отделением. И нужно думать о дальнейшем пути. Потому что то, что увлекало в тридцать лет, в пятьдесят может уже не волновать. А если в восемьдесят лет продолжаешь тем же заниматься — возможно, просто не нашёл ничего нового. 

Впереди — множество направлений для развития, возможностей море. Жаль только, что в сутках всего двадцать четыре часа. А дел, которыми готов заниматься, — как минимум на сорок восемь.

Долго, активно, революционно

 

— Я знаю, что Вы серьёзно занимаетесь темой активного долголетия. Что стоит за этим интересом, особенно с Вашим хирургическим опытом?

 

— С возрастом приходит новое понимание. В хирургии происходят удивительные вещи. Операции, которые мы делали тридцать лет назад, когда я только начинал, сегодня практически не выполняются. И многие из них оказались даже вредными. Медицина постоянно пересматривает свои догмы.

Вспомните историю моих бабушки и дедушки. Она показывает: будь у нас тогда сегодняшние технологии, они могли бы жить намного дольше. Сейчас, консультируя пациентов — а запись ко мне расписана на месяцы вперёд — я часто ловлю себя на мысли: моя цель уже — не просто успешная операция, а чтобы человек прожил как можно дольше и качественнее. Я смотрю на пациента и думаю: продлит ли операция именно его жизнь?

Этот вопрос привёл меня к книгам по футурологии, к изучению медицины будущего. Вижу, что есть прорывные направления. Сейчас, как мне кажется, идёт этап накопления количественных данных. А история учит, что количество когда-то переходит в качество.

В своей практике я пережил несколько таких революций. Первая — приход УЗИ, и это было подобно прозрению. Мы впервые реально увидели, что делаем внутри.

Вторая революция — рентгенохирургия. Мы осознали, что можем работать изнутри сосудов. Это фантастика: войти через прокол в пальце ноги и добраться до сосудов головного мозга! Нужно лишь знать, где повернуть. Попробуйте сделать это открытым способом! Чтобы добраться до сердца, человека нужно буквально распилить пополам...

Сейчас мы снова на этапе количественного накопления. Появляются новые методы, но все они в рамках той же хирургической парадигмы. А мне чувствуется, что скоро произойдёт качественный скачок — переход от чистой механики к чему-то принципиально иному. Возможно, к биомолекулярным вмешательствам, регенеративной медицине, управлению процессами старения. Вот что меня по-настоящему увлекает сегодня.

 

— Как будет происходить этот качественный скачок?

 

— Изменений стоит ждать в двух направлениях. Первое — появление нанороботов, которые будут циркулировать в сосудах и самостоятельно очищать стенки от бляшек. Технические детали — как они будут чистить, куда девать отложения — это уже вопрос инженерных решений. Но если человечество об этом задумалось, значит, воплотит.

Второе направление — создание искусственных клеток. Например, искусственных эритроцитов. Наш природный эритроцит переносит одну молекулу кислорода, а искусственный — сможет тысячи. Представьте: сделал инъекцию — и можешь нырнуть, задержав дыхание на час, потому что кислород уже в крови. Или возьмём иммунные клетки — можно создать роботов‑моноцитов, которые будут патрулировать организм и уничтожать раковые клетки. Роль врача в будущем может свестись к «перепрошивке» таких систем под новые угрозы.

Следующий уровень — генетический, прямое вмешательство в наш код. Это уже область евгеники, и здесь вопросов этики больше, чем ответов.

При этом классическая хирургия сегодня по-прежнему остаётся искусством. В ней безгранично интересно — ты можешь делать то, что другим не под силу, благодаря опыту, насмотренности и — пока руки слушаются. Руки для хирурга как смычок для скрипача…

 

 

— Сегодня я всё больше убеждаюсь, что ключ к активному долголетию — во внутренней среде организма. Меня, например, захватила идея разработать собственное лекарство. Возможно, следующие пять лет я посвящу созданию препарата, который действительно поможет людям жить дольше и качественнее.

Главная мысль, которой я сейчас живу: нам нужно помочь дожить до новой медицинской эпохи. Это как с моими бабушкой и дедушкой: в те годы не было технологий, которые могли бы их спасти. Сейчас они есть. А через тридцать лет мы, возможно, сможем лечить то, перед чем сегодня бессильно разводим руки. Наша задача сейчас — сделать всё, чтобы эти тридцать лет пациенты прожили. И мы сами, и наши близкие. Время работает на нас.

 

— А что насчёт того, что должен делать обычный человек для своего долголетия? Что делаете Вы сами?

 

— Есть банальная основа: здоровый образ жизни. Но есть и иные условия долголетия. Во-первых, быть добрым человеком. Исследования подтверждают: злые люди живут меньше. Задумайтесь: видели вы хоть одного девяностолетнего старика, который был бы по‑настоящему зол? Во-вторых, нужно иметь смысл жить, а для этого найти цель, которая зажигает.

Многие работают из-под палки, только ради денег. В юности это нормально. Но только те, кто находит дело по душе и кайфует от него, живут дольше. Знаете, какие профессии рекордсмены по долголетию? Это — музыканты и учёные.

К сожалению, средний возраст жизни хирурга в 2020 году был всего пятьдесят-пятьдесят пять лет. Это, безусловно, связано со стрессом, такого уровня стресса, как у хирурга, пожалуй, нет ни у кого, кроме, может, лётчиков‑испытателей. Все остальные профессии — проще. Поэтому, если работаешь хирургом только из-за денег, лучше уйти из профессии.

 

— Вы начали рассказывать о факторах, влияющих на продолжительность жизни. Что же на самом деле важно для активного долголетия?

 

— Вернёмся к основам и вспомним основные причины смертности. Больше всего людей в мире убивает курение — около 28 %. Первый шаг — отказаться от этой привычки. Второй фактор — сахар и калории. Оптимальный индекс массы тела для мужчин — 24,5. Это доказанная цифра: дольше живут те, у кого лёгкий избыток массы. У женщин такой чёткой зависимости нет. Третье — физическая нагрузка. Я уже несколько лет пытаюсь создать комплекс универсальной зарядки. Есть хорошая гимнастика доктора Шишонина для шеи. Хочу сделать нечто подобное, но для всего тела — чтобы и в восемнадцать, и в сто лет можно было делать.

И самое главное для долголетия, что молодым сложно принять: у тебя должна быть общественно значимая цель. Почему долго живут музыканты и академики? У них есть миссия. Нужна дозированная, осмысленная работа, а не просто «жил-работал-умер». Баланс — и поиск этого баланса в тридцать, пятьдесят и семьдесят лет — возможно, и есть смысл.

Многие не могут идеально питаться и тренироваться. Поэтому вторая моя большая цель — создать универсальное поддерживающее лекарство. Я увлёкся изучением биодобавок и понял: нет научно обоснованного комплекса для поддержки здоровья сосудов. Это то, чего сейчас не хватает человечеству. Казалось бы, простые цели, но реализовать их — принести реальную пользу.

 

— А как подступиться к созданию такого лекарства?

 

— В идеале нужно объединить витамины и микроэлементы в одной таблетке, которую принимают один-два раза в день. Сейчас известно, что нужны селен, хром, витамин D, магний... Их много. Сбалансировать всё в одной формуле — вот задача. Мне кажется, это могло бы стать настоящим подарком для здоровья людей.

 

 

— Как Вам удаётся совмещать всё это — управление отделением, науку, такие масштабные личные проекты? Есть ли система?

 

— Я Козерог, люблю труд. С юности выработал для себя систему планирования. Возьмём подготовку к экзамену. Учебник хирургии — пятьсот страниц. До экзамена десять дней. Значит, в день нужно освоить пятьдесят пять страниц. Я ставил именно такую планку — не пятьдесят, а пятьдесят пять. И старался её не только выполнить, но и немного перевыполнить. Такой подход, во-первых, даёт чувство контроля. Ты точно знаешь: отработал свой блок — можешь позволить себе отдых.

Точно так же я писал докторскую. Поставил правило: каждый день писать десять страниц текста. Иногда эти десять страниц рождались легко, а иногда упирался в сложный момент — и тогда ходил, гулял, обдумывал. Иногда ложился спать с вопросом, а просыпался — и решение приходило само. Так, страница за страницей, диссертация и была написана.

По тому же принципу строю управление отделением. В голове я чётко представляю, что и в какой последовательности должно быть сделано. Когда знаешь конечную цель и путь к ней — действуешь увереннее. Конечно, нужна гибкость, но вектор должен быть ясен.

Многие живут, не заглядывая вперёд, а потом удивляются, почему что-то не сложилось. Все мы разные. Я — Козерог, земной знак.