В эксклюзивном интервью, которое состоялось сразу после подведения итогов ежегодного республиканского конкурса «Врач года — Ак чәчәкләр», академик РАН Владимир СТАРОДУБОВ — бывший министр здравоохранения РФ, а ныне один из ключевых экспертов в медицинской науке — рассказал о том, как санкции изменили отечественную фармацевтику, почему ИИ никогда не заменит врача и какие прорывы ждут медицину к 2050 году.

 

Новые вызовы

 

— Владимир Иванович, добрый день!Расскажите, каковы сегодня приоритетные направления работы российских академиков в области медицины?

 

— Российские академики работают по самым разным направлениям — наша академия многопрофильная. Одно из ключевых — импортозамещение в фармацевтике и медицинской технике. Хотя прямых санкций против поставок лекарств и медоборудования нет, возникли серьёзные сложности. Прежде всего, изменились логистические цепочки поставок. Кроме того, некоторые крупные международные фармацевтические компании прекратили работу в России, что создало проблемы с проведением многоцентровых клинических исследований и технической поддержкой оборудования.

Если говорить о структуре рынка, то в сегменте лекарственных препаратов отечественные средства составляют 50–60 % по номенклатуре, но лишь около 30 % по стоимости — это примерно 850 миллиардов рублей из общего объёма рынка в 2,85 триллиона. Ситуация с медицинским оборудованием ещё сложнее — здесь 80 % рынка занимает импортная продукция, особенно в сегменте высокотехнологичного оборудования, такого как МРТ, КТ-аппараты и ангиографы.

Однако есть и положительные изменения. Появились российские инновационные фармацевтические компании, которые занимаются разработкой оригинальных препаратов, а не просто копируют зарубежные аналоги. По поручению Президента страны «Росатом» активно работает над созданием отечественного медицинского оборудования — уже готовы прототипы компьютерных томографов. Китайские производители также становятся важными поставщиками, предлагая как собственную продукцию, так и оборудование западных брендов, выпускаемое под их маркой.

Главное, что санкционная ситуация ускорила процесс достижения технологического суверенитета. Российская академия наук играет ключевую роль в координации этих процессов — от фундаментальных исследований до практического внедрения разработок. Мы видим, как на наших глазах формируется новая модель фармацевтической и медицинской промышленности страны.

Идёт серьёзная работа по цифровизации медицины. Искусственный интеллект уже помогает в диагностике — наши алгоритмы анализируют медицинские изображения с точностью до 95–98 %. Это особенно важно было во время пандемии, но теперь технология применяется и для других заболеваний.

Не менее важное направление — междисциплинарные исследования на стыке медицины, математики и IT. Современные технологии позволяют анализировать огромные массивы данных — от геномных исследований до результатов томографии. Это открывает новые возможности для персонализированной медицины.

Конечно, остаются и проблемы. Многие инновационные препараты пока зарубежные, и нам нужно развивать собственные разработки. Но главное — мы видим, как российская наука находит ответы на современные вызовы, и это даёт основания для оптимизма.

 

Во власти ИИ

 

— Искусственный интеллект со временем сможет заменить живого специалиста?

 

— Нет. Как бы ни развивались технологии искусственного интеллекта и машинного обучения, последнее слово в медицине всегда должно оставаться за врачом. Это моё твёрдое убеждение, и вряд ли ситуация изменится в обозримом будущем.

Искусственный интеллект — это мощный инструмент, но он создан для помощи врачу, а не для замены его профессионального суждения. Машина может анализировать данные, выявлять закономерности и предлагать варианты диагнозов, но окончательное решение всегда принимает человек. Врач должен не просто согласиться с выводом системы, а осмыслить его, сопоставить с клинической картиной, своим опытом и только тогда поставить окончательный диагноз.

 

 

Это напоминает ситуацию с опытными и молодыми врачами. Раньше особенно ценились врачи с большим стажем — ведь они видели тысячи случаев, накапливали знания и могли распознать нюансы, которые упускал новичок. Искусственный интеллект в каком-то смысле действует аналогично — только его «опыт» основан на анализе миллионов случаев, а не десятков лет практики. Но, как и в случае с молодым врачом, даже самая совершенная система не должна принимать решения самостоятельно.

Поэтому, когда мы видим 100-процентное совпадение между диагнозом врача и выводом ИИ, это прекрасно. Но подпись под заключением должен ставить врач, а не алгоритм. Ответственность за диагноз и лечение всегда лежит на специалисте-человеке. Искусственный интеллект — это помощник, который расширяет возможности врача, но ни в коем случае не заменяет его клинического мышления и профессиональной ответственности.

В этом и заключается главное отличие: машина обрабатывает данные, а врач анализирует, интерпретирует и принимает решение, основываясь не только на цифрах, но и на своём опыте, интуиции и понимании пациента как личности. Такой подход сохранит свою актуальность ещё долгие годы.

 

Выбор пути

 

— Многие герои сегодняшнего мероприятия признаются: решили стать врачом под влиянием книги Абдурахмана Абсалямова «Ак чәчәкләр» («Белые цветы»). А как пришли в профессию Вы?

 

— Мой путь в медицину начался в маленьком посёлке Курганской области, где я вырос в семье, пережившей немало трудностей. Отец умер, когда мне было шесть лет — он вернулся после заключения по печально известной 58-й статье, но прожил после освобождения всего два года. Мама одна поднимала троих детей, работая санитаркой в местной больнице.

С детства я видел, как устроена больничная жизнь — помогал маме топить печи, выносить мусор, выполнял другую подсобную работу. В деревне врач был человеком особого статуса, к нему относились с огромным уважением. Молодые специалисты приезжали на два-три года, но их авторитет был непререкаем. Эти детские впечатления, видимо, и определили мой выбор.

 

 

Хотя в школе я был настоящим разгильдяем — учился кое-как, пропускал занятия из-за соревнований по настольному теннису. Моя старшая сестра, отличница и серебряная медалистка, служила мне не самым приятным примером для сравнения. Но благодаря хорошей подготовке по физике и химии (в нашей сельской школе были сильные преподаватели) я смог поступить в Свердловский медицинский институт с первого раза.

 

Мама не сразу поверила, когда я сообщил ей о поступлении! Только после официального письма из института она осознала, что её сын действительно стал студентом-медиком. Жизнь в деревне, где приходилось много работать — и в огороде на 12 сотках, и ухаживать за коровой и курами — закалила характер. Это крестьянское упорство, унаследованное от матери, помогло и в учёбе: из троечника я превратился в ленинского стипендиата и окончил институт с красным дипломом.

Так обычная сельская больница, куда мама ходила на работу санитаркой, определила мою судьбу. Видя каждый день, как врачи помогают людям, я понял, что хочу заниматься тем же — и несмотря на все трудности, смог достичь этой цели.

 

— Вы стали хирургом. Почему выбрали именно это направление медицины?

 

— Об этом я мечтал с юности. Ещё студентом активно участвовал в хирургических кружках, а когда ректор направил меня на практику в Нижний Тагил, попал в замечательный коллектив, который буквально поставил мне руки. Уже на второй год работы я отвечал за послеоперационный блок, а по окончании института ректор сразу взял меня ассистентом на кафедру хирургии.

В 29 лет я неожиданно для себя стал главным врачом крупной больницы на 500 коек в Свердловске, обслуживающей 450 тысяч человек. Но это не было случайностью — ещё студентом я прошёл серьёзную школу в стройотрядах. Начинал рядовым бойцом, затем стал заместителем командира, а на третий год уже возглавлял отряд из 45 человек, строивший канал в Казахстане. В 21 год я был начальником штаба областного отряда в Торгайской области — это была отличная управленческая школа.

 

Партийная карьера началась тоже неслучайно — меня заметили и взяли инструктором в обком, курировавшим здравоохранение и медицинскую науку. В те времена партия играла ключевую роль — без согласия обкома нельзя было назначить даже главного врача.

 

Поворотным моментом стала железнодорожная катастрофа, когда в нашем районе взорвались два вагона со взрывчаткой. Работая с министром здравоохранения Потаповым, который приехал на место ЧП, я показал себя с лучшей стороны. В результате в 39 лет меня пригласили в Москву на должность первого заместителя руководителя департамента здравоохранения области. Так сложилась моя профессиональная судьба — от сельского паренька до руководителя медицины российского масштаба. (В 1998–99 годах В. И. Стародубов возглавлял Министерство здравоохранения РФ. — Ред.)

 

Позитивные впечатления

 

— Мы с Вами беседуем сразу после церемонии объявления итогов ежегодного республиканского конкурса «Врач года». Поделитесь впечатлениями от сегодняшнего мероприятия!

 

— Отмечу несколько важных моментов. На мой взгляд, это очень значимое событие для республики с политической точки зрения. Это популяризация медицины, пропаганда врачебного дела. Сегодня были представлены одни из лучших медицинских работников республики. Здорово, что люди наглядно видят их достижения, что мероприятие ежегодно проходит с участием высшего руководства во главе с Раисом республики.

 

— Вы не первый раз в Татарстане. Весной Вас избрали почётным профессором КГМУ. Сейчас Вы посетили Межрегиональный клинико-диагностический центр. На что обратили внимание?

 

— Для начала позволю себе небольшой экскурс в историю. В 80-е годы академик Евгений Иванович Чазов выдвинул идею создания региональных диагностических центров. Дело в том, что в то время по стране не хватало медицинской аппаратуры. И он предложил: давайте в каждом субъекте Российской Федерации соберём оборудование в одном месте, чтобы жители городов и районов, где такой техники нет, могли приехать и пройти обследование.

Так появились консультативно-диагностические центры (КДЦ). В их основе были три ключевых направления: эндоскопия, ультразвуковая диагностика и рентгенология. Плюс — мощная лабораторная служба (биохимия, иммунология, ПЦР и т. д.).

Я так подробно об этом рассказываю, потому что сам работал в одном из первых таких центров. Его даже построили на базе переоборудованного общежития, и делали всё буквально «на ура», в сжатые сроки. Но важно понимать: изначально эти центры задумывались исключительно для диагностики — стационарное лечение там не предусматривалось.

А вот МКДЦ в Татарстане — это совершенно уникальный случай. Сегодня УЗИ, эндоскопия и лабораторные анализы доступны почти в каждой ЦРБ (центральной районной больнице). Поэтому задача МКДЦ — не просто диагностика, а высокоточные, сложные исследования плюс оказание специализированной медицинской помощи.

По сути, это уже не просто диагностический центр, каким его видел Чазов, а многопрофильная клиника с мощным диагностическим блоком. Более того, если раньше такие центры работали только в плановом режиме, то здесь оказывают и экстренную помощь, в том числе хирургические вмешательства, экстренную диагностику и т. д.

Всё это стало возможным благодаря той концепции, которую заложил выдающийся академик Ренат Сулейманович Акчурин (светлая память). Его идеи были реализованы, и теперь центр функционирует именно в таком — современном и высокотехнологичном — формате.

 

— А в других регионах консультативно-диагностические центры ещё существуют?

 

— Насколько я помню, в своё время по всей России было создано 53 таких центра. Изначально все они работали исключительно в амбулаторном режиме — стационарного лечения там не предусматривалось. В лучшем случае появлялся дневной стационар для небольших медицинских процедур — условно, 15 коек. Но такой комплексной идеологии, как здесь, в России не было.

Со временем их роль изменилась. Сейчас они в основном функционируют как вспомогательные центры диагностики для районных больниц. Но проблема в том, что время не стоит на месте. Раньше было одно оборудование, теперь появилось более современное — но оно требует не только финансовых затрат, но и соответствующей инфраструктуры.

 

Секреты управленца

 

— Что сложнее: управлять, организовывать или стоять у операционного стола?

 

— Я всегда говорю организаторам здравоохранения: врач отвечает за конкретного больного, а руководитель — за тысячи, даже миллионы жизней. В этом и есть ключевая разница. Когда принимаешь решение на таком уровне, крайне важно предвидеть его последствия. Если этого не сделать, ошибки могут стоить очень дорого — в прямом смысле слова. Поэтому работа в системе управления здравоохранением — это огромная ответственность.

 

— Какие Ваши управленческие принципы?

 

— Во-первых, любые решения и приказы нужно обсуждать с теми, кто будет их выполнять. У меня был такой принцип: когда готовился проект приказа, я отправлял его для обратной связи не только руководителям региональных минздравов, но и практикующим врачам, главврачам, даже рядовым терапевтам. Через полгода-год смотрел, как идёт исполнение, собирал отзывы, вносил корректировки. Такой подход значительно повышал шансы на успешную реализацию.

Во-вторых, в любом деле важна команда. Без команды один человек ничего не сделает. Подбор людей — это и искусство, и ответственность. Когда формируешь коллектив, ты должен доверять этим людям, потому что в конечном итоге отвечать за их работу будешь ты. Поэтому я всегда подходил к этому очень тщательно — брал проверенных, надёжных специалистов.

И третий принцип — профессионализм. К сожалению, иногда команды формируются по принципу личных связей, а не компетенций. Я всегда стремился к тому, чтобы каждый человек в команде был экспертом в своей области. Если ты поручаешь кому-то участок работы, он должен разбираться в нём лучше тебя. Вот эти принципы я старался соблюдать на протяжении всей своей карьеры.  

 

 

— Какие ещё вопросы волнуют руководителя?

 

— Конечно, вопрос финансов. Почему он так важен? Речь не о текущих расходах — зарплатах, коммунальных платежах. Главная финансовая головная боль — это вложения в будущее.

А что такое «будущее» в медицине? Это новые технологии: дорогостоящее оборудование, инновационные лекарства, передовые медицинские изделия. Сегодня уже нельзя просто «по-новому прооперировать» — нужны высокоточные методы диагностики и лечения. Современные технологии позволяют не только выявлять патологии на ранних стадиях, но и воздействовать на них минимально инвазивно, с высокой эффективностью.

Но за это приходится платить. Чем больше вкладываешь в развитие, тем больше средств требуется. Приведу пример: в рамках нацпроекта «Здоровье» мы проводили скрининг новорождённых. Сначала обследовали 4 тысячи детей, потом — 40 тысяч. Выявили полторы тысячи случаев врождённых патологий. Раньше такие диагнозы часто оставались без лечения — не было возможностей. Теперь они есть, но терапия, особенно орфанными препаратами, крайне дорогая. Некоторые курсы лечения стоят 20–40 миллионов рублей в год на одного пациента.

Государство не всегда может покрыть такие расходы. Например, фонд «Круг добра» выделяет 200 миллиардов рублей на помощь 20 тысячам пациентов. Цифры колоссальные!

Поэтому финансирование — не просто «беда», а постоянный вызов для любого руководителя. У кого-то получается решать эти вопросы лучше, у кого-то — хуже. Но именно от этого зависит развитие учреждения. Ведь главное — не просто повысить зарплаты (хотя и это важно), а внедрять технологии, которые спасают жизни.

 

Заглянем в 2050-й

 

— Как Вы считаете, как будет развиваться медицина в ближайшие десятилетия?

 

— К 2050 году медицина изменится кардинально, и эти перемены уже начались. Прежде всего, продолжится углублённая специализация врачей. Если раньше был просто хирург, то теперь — десятки узких направлений: от нейрохирургов, работающих только с опухолями ствола мозга, до кардиохирургов, специализирующихся на роботизированных операциях. Это неизбежно, потому что объём знаний растёт экспоненциально, и один человек физически не сможет охватить всё.

Второй ключевой тренд — цифровизация. Участковый терапевт или врач общей практики столкнётся с лавиной данных: геномные анализы, динамика показателей в реальном времени, персонализированные рекомендации ИИ. Без умных алгоритмов, которые будут фильтровать информацию и предлагать решения, медики просто утонут в этом потоке. Уже сейчас появляются сервисы, где пациенты сами ставят себе диагнозы (не всегда правильно), а значит, врачам нужны инструменты, чтобы быстро отделять сигнал от шума.

Третий прорыв — генетика и иммунотерапия. Рак, который сегодня лечат химиотерапией и облучением, к 2050 году будут побеждать точечно: редактирование генов, CAR-T-клетки, вакцины против опухолей. То же самое с нейродегенеративными болезнями — Альцгеймером, Паркинсоном. Но есть нюанс: первые 10–15 лет такие технологии будут стоить миллионы. Доступными они станут лишь после массового внедрения, а прибыль получат те, кто инвестировал в разработки первыми.

 

— Что это значит для рядовых граждан?

 

— Медицина будущего — это симбиоз человеческого опыта и машинных вычислений. Врачи останутся, но их роль сместится в сторону интерпретации данных и принятия решений. А главный вызов — не технологический, а экономический: как сделать инновации доступными не только для избранных, но для всех. Уже сейчас ясно: кто владеет данными и патентами, тот будет определять лицо здравоохранения в 2050 году.

 

 

— Получается, персонализированное лечение — это будущее, которое уже наступило, но пока доступно лишь избранным?

 

— Когда мы говорим о терапии, созданной индивидуально под конкретного пациента — будь то генетически модифицированные иммунные клетки или таргетные препараты — речь идёт о стоимости в сотни тысяч, а то и миллионы рублей. Государственная система здравоохранения пока просто не в состоянии обеспечить такое лечение всем нуждающимся, особенно когда речь идёт о пациентах пожилого возраста.

Это приводит нас к болезненному, но неизбежному вопросу приоритетов. С экономической точки зрения, вложение средств в сохранение жизни и здоровья трудоспособного населения выглядит более оправданным, чем дорогостоящее лечение тех, кто уже вышел на пенсию. Однако с моральной позиции такой подход вызывает серьёзные вопросы. Ведь каждый человек, отдавший десятилетия жизни работе на благо страны, заслуживает качественной медицинской помощи.

Демографическая ситуация усугубляет эти проблемы. Демографическая яма 90-х годов привела к тому, что сегодня у нас просто недостаточно женщин репродуктивного возраста, чтобы резко увеличить рождаемость, даже несмотря на все меры поддержки. Мы действительно опоздали с этими решениями лет на 10–15.

Что касается увеличения продолжительности жизни, здесь не стоит ждать революционных прорывов. Прогресс будет постепенным, достигаемым за счёт ранней диагностики, профилактики заболеваний и снижения смертности среди мужчин трудоспособного возраста. Именно на этих направлениях сейчас нужно сосредоточить основные усилия.

 

В конечном итоге, нам предстоит найти сложный баланс между экономической целесообразностью и гуманистическими принципами медицины. Это потребует не только финансовых вложений, но и мудрой социальной политики, направленной на поддержание здоровья нации на всех этапах жизни человека.

 

Альбина АБСАЛЯМОВА